– На сцене? – переспросила Блэр, с удовлетворением отметив, что еще способна воспринимать его слова и даже отвечать. – Не знаю.

– В каких представлениях я мог видеть вас?

Держать глаза открытыми было слишком трудно, и Блэр снова закрыла их. Его руки лежали на ее ключицах, а большие пальцы разглаживали кожу шеи.

– Я… я танцевала в телевизионной рекламе апельсинового сока.

– Да? – Теперь очередь дошла до висков. Массируя их, он перекатывал голову Блэр с одной стороны на другую, прижимая ее по-прежнему к своим твердым, как камень, бедрам.

– Я плясала на игровом автомате, где бегали шарики. На меня накатывался огромный серебряный шар, а я, как лягушка, перепрыгивала через него.

– Я видел эту рекламу, но…

– Я была там совсем в другом обличье. На мне был парик из фольги и невероятного размера очки в виде ромашек с ярко-желтыми стеклами.

Его большие пальцы были на середине линии, отделяющей лоб от волос. Разглаживая ее лоб, он перемещал пальцы к ушам по кривой, напоминающей по форме сердце.

– Не могу представить вас в серебристом парике. Вижу вас только такой, как сейчас, – с блестящими темными волосами. Очки в виде ромашек в желтыми стеклами? Нет. Ничего такого не нужно. Пусть будут только эти зеленые глаза, бездонные как море.

При этих словах глаза Блэр, как по команде, открылись и с величайшим вниманием посмотрели на него. Он в этот момент разглаживал указательными пальцами ее красиво выгнутые черные брови.

Блэр понимала, что этого не следует ему позволять. А вдруг он какой-нибудь маньяк или… Нет, она не могла придумать достаточно веского основания, чтобы воспрепятствовать неизбежному. Он стоял, склонившись над ней, и ее руки были все так же прижаты к его груди. Блэр отчетливо видела каждую крапинку в его небесно-голубых глазах. Их блеск завораживал ее, парализуя ее сознание.

– Я не могу вообразить вас иной. Я не желал бы изменить в вас ни единой черточки.